Дэниел Койл пишет о том, откуда берётся человеческое мастерство: он автор книг The Talent Code, The Culture Code и новой книги Flourish. В интервью для канала Big Think он разбирает вопрос, который обычно задают неправильно, — как развиваться быстрее. Ответ у него не про приёмы и не про силу воли, а про устройство среды, в которой человек учится.
Главная история интервью укладывается в шесть минут. Пятнадцатилетняя девочка с кларнетом за это время продвинулась сильнее, чем за месяц обычных занятий, и Койл подробно объясняет, что именно она в эти шесть минут делала. Вокруг этой истории он выстраивает остальное: почему теннисный клуб под Москвой дал больше игроков топ-25, чем вся Америка, зачем в музыкальной школе резали ноты на полоски и что общего у бразильского футбола с флорентийскими цехами Ренессанса.
Ниже — содержание интервью: логика автора, его примеры и цифры, которые он называет. Своё мнение мы добавили только в последнем разделе.
Талант выглядит магией, потому что мы смотрим на одного человека
Койл начинает с того, что называет «пиком индивидуализма». Когда мы видим достижение, мы смотрим на человека и ищем в нём особенное: привычки, дисциплину, дар. Хемингуэй — великий писатель, потому что он Хемингуэй. Стив Джобс, Майкл Джордан, Барышников — магические люди. История получается красивая, и именно поэтому, говорит Койл, мы к ней привыкаем.
Цена этой привычки — слепота. За фигурой мы не видим сил, которые на самом деле произвели и талант, и результат. Стоит поскоблить поверхность любого сильного исполнителя, утверждает Койл, и внутри обнаружится элитная среда: набор отношений, связей, людей, у которых он учился. Кто научил Хемингуэя любить слова? Какие образцы были у него перед глазами, когда он начинал? В какой среде он тогда находился?
Смена оптики с индивидуальной на средовую, по Койлу, открывает возможности не только для учёбы, но и для руководства. Он цитирует Дао дэ цзин: там, где хороший лидер, люди говорят «какой хороший лидер»; там, где великий, люди говорят «мы сделали это сами». Обычно о руководстве думают иначе — через контроль, результат и отношение к людям как к отдельным единицам. Экологический взгляд, как называет его Койл, вместо этого предлагает создавать условия, в которых люди растут вместе.
Шесть минут Клариссы: как развиваться быстрее в той же самой практике
Пять лет Койл ездил по «теплицам таланта» — местам, которые выдают невозможное количество сильных исполнителей. Один из главных выводов этих поездок касается отношения к ошибкам, и лучше всего его объясняет история девочки по имени Кларисса.
Клариссе пятнадцать, она играет на кларнете и участвует в исследовании психолога, который месяцами фиксировал её занятия. Внутри всех этих записей нашёлся один короткий отрезок — шесть минут, за которые она продвинулась сильнее, чем за месяц обычной практики. Койл подробно описывает, как это выглядело.
Кларисса в капюшоне сидит с кларнетом и смотрит в ноты — не просто смотрит, а вглядывается с яростным вниманием. Играет несколько первых тактов джазовой мелодии под названием The Golden Wedding. Ошибается и останавливается. Чувствует эту ошибку, заново читает ноты, напевает фразу себе под нос, возвращается назад, играет немного дальше, снова ошибается, снова останавливается.
Если представить, что в этот момент происходит с проводами в её мозге, говорит Койл, она тянется за пределы своих возможностей, чувствует промах и тянется снова. Это и есть глубокая практика: работа на самой кромке умения, где ошибки делаются намеренно, чтобы построить навык. Все теплицы таланта, которые Койл посетил, практиковали как множество Кларисс — люди сознательно выходили на край, ловили ошибку и тянулись дальше.
Ключевой сдвиг здесь — в трактовке ошибки. Мы ходим с ощущением, что ошибка — это приговор и знак: «не моё». В глубокой практике ошибка — информация о том, куда тянуться следующим движением. Плюс сильное желание как топливо: высокая мотивация плюс вытягивание в зону на пределе — и получается двигатель.
Койл проверяет это бытовым примером. Самые быстрые ученики в мире, по его мнению, — двенадцатилетние дети на скейтбордах: они становятся хорошими очень быстро. Самые медленные — те же дети на уроке алгебры. Разница не в детях, а в среде. Скейтборд сам показывает, где ошибка: её чувствуешь телом и сразу правишь. В классе алгебры знание просто омывает сидящего пассивно человека, и ошибку он не ощущает.
Правило 20 процентов, и почему нужная зона на вкус горькая
Из наблюдений Койл выводит простое правило: если ты ошибаешься примерно в двадцати процентах попыток, ты, скорее всего, в нужной зоне. Ошибок нет совсем — ты не учишься. Ошибок восемьдесят процентов — это уже не нужная зона, там кисло.
Ирония в том, что правильная зона ощущается неприятно. Держаться на восьмидесяти процентах успеха и двадцати процентах промахов трудно, и потому это требует дополнительного усилия внимания — того, что называют осознанной практикой. В теплицах таланта Койл видел, как борьбу с материалом там не просто терпят: её ждут, подтверждают и считают благородной.
Про правило десяти тысяч часов он говорит осторожно. За последние годы его и возносили, и разносили; сейчас, по его оценке, разумная позиция где-то посередине. Просто отработать десять тысяч часов и стать мастером нельзя, и многое зависит от навыка: в прыжках в высоту и в спринте на сто метров генетика играет большую роль. Но для большинства умений правило остаётся неплохой прикидкой: нужна глубокая практика, нужно её много, нужно построить нейронные связи — и это занимает время. Короткого пути нет.
Звучит мрачновато, признаёт Койл, но в теплицах таланта он видел обратное: люди воспринимали это как освобождающую и радостную новость. Если короткого пути нет, то значение приобретает каждое повторение — потому что каждый раз ты оказываешься чуть дальше, чем был. Ошибся, извлёк из ошибки, вырос: вот чем на самом деле является повторение.
Отдельно он приводит арифметику накопления, которая, по его словам, удивляет людей сильнее всего: улучшение на один процент в день — на фортепиано, в публичных выступлениях, в танце, в чём угодно — за год даёт результат в тридцать семь раз лучше исходного. Этим он объясняет знакомое всем ощущение, когда человек из соседнего двора или ничем не примечательный школьный знакомый спустя годы оказывается впечатляющим мастером.
Среду подкручивают так, чтобы она сама показывала ошибку
Первое, что удивило Койла в теплицах таланта, — они были довольно убогими. Он стал называть их «гарвардами из курятной сетки»: приезжаешь в музыкальный лагерь, а лестницу подпирают шлакоблоки, и ремонта здесь давно не было. Роскошь там не создавали демонстративно: элитная среда развития — это не место, где тебе выдали все удобства, а место работы и ремесла.
Зато среду там подкручивали под ошибки. Примеры, которые приводит Койл:
- Meadowmount School of Music. Место, где тренировались некоторые из лучших музыкантов планеты. Разучиваемые ноты там разрезали на полоски — по строчке, перемешивали в чаше, вытягивали одну, играли и учили кусок за куском, фрагмент за фрагментом.
- Бразильский футзал — futebol de salão, «футбол в комнате». Койл описывает его как футбол, которому дали амфетамин и запихнули в телефонную будку. Площадка размером примерно с баскетбольную, мяч меньше и с более низким центром тяжести, пять на пять, узкие коридоры для передач, скорости высокие, пространства нет, решение надо принимать сейчас. Игра загоняет человека в зону на пределе снова и снова.
- Загадка бразильского футбола. Обычно её объясняют так: это Бразилия, там тепло, играют на пляже, любят футбол. Но тёплых стран много, и любящих футбол тоже, а до пятидесятых Бразилия сильной не была — её обыграла на чемпионате мира Венгрия, страну пляжной никак не назовёшь. Изменилась, по Койлу, именно привычка к футзалу: к 2009 году из примерно тридцати девяти международных чемпионатов Бразилия взяла тридцать восемь, и в биографиях великих бразильских игроков огромная часть детства отдана этой игре.
- Теннисный клуб «Спартак» под Москвой. Он дал больше игроков женского топ-25, чем вся территория США в девяностые и начале двухтысячных. Койл описывает свой приезд: посреди огромного парка стоит нечто вроде старого ангара времён Второй мировой, всё выглядит заброшенным, крохотная дверь. Он открывает её и не слышит удара мячей — потому что все стоят в линию и медленно выполняют замах без мяча, почти как танцовщики. Тренеру, которую он называет Ларисой, было семьдесят девять, и это была её методика: она не допускала учеников к соревнованиям, пока удар не отработан. Её искренне изумляло, как можно соревноваться, не построив удар. В медленном движении правили кисть, правили локоть, повторяли до тех пор, пока движение не встанет окончательно.
Общий вывод раздела Койл формулирует так: эти места не делали друг другу комфортно. Они наклоняли среду, чтобы легче попадать в нужную зону, совершать больше ошибок и строить больше навыка. И начинали с самого низа — с базового движения тела и базовой передачи усилия, — а потом собирали умение кусок за куском.
Смотреть, мучиться, воровать: чему учит история Флоренции
Вторая черта элитной среды, по Койлу, — разрешение подсматривать. В теплицах таланта не было идеи, что каждый должен придумать свой способ сам: там можно было занимать, выпрашивать и воровать чужие идеи. Возможность смотреть на других и учиться он называет первым моментом глубокой практики — когда ты видишь умение и говоришь себе: хочу так же. Влюбляешься в этот замах, в это стихотворение, в эту музыку, в это движение танца и берёшь внутрь себя.
Отсюда он выходит к загадке Ренессанса: почему он случился именно в Италии и именно тогда. Историки называют разные причины — Флоренцию опустошила чума и так далее, — но то же самое происходило и в других местах. Отличие, которое Койл считает существенным: во Флоренции сложились ремесленные цеха. Цех — это мастерская, куда брали молодых и учили ремеслу: смешивать краски, резать камень, делать фрески, готовить пигменты. Сотни повторений, тысячи повторений, тысячи часов на основах — и каждое повторение отправляло ученика в зону глубокой практики.
Такая среда, подчёркивает он, не похожа на загородный клуб, где ученикам дают уроки у живописцев. Это ежедневная работа с другими людьми над настоящими проектами: сначала подмастерье учится готовить поверхность, потом смешивать краски, разбираться в свойствах материала, наблюдать за работой мастеров. Они смотрят, мучатся и воруют — по формуле Койла, stare, struggle, steal.
Вызов, который он ставит перед школами, семьями и рабочими местами, звучит так: как сделать среду, где безопасно вместе смотреть, мучиться и подсматривать ради ремесла становиться лучше.
Зажигание: мотивация приходит снаружи, а не изнутри
Остаётся вопрос, который Койл задаёт сам себе: проект такого размера — построить много навыка, проведя уйму времени на пределе своих возможностей, — требует объяснения. Что заставляет человека это делать? Его ответ — ignition, зажигание.
Мотивацию принято считать внутренней чертой, и изнутри она так и ощущается. Но, по Койлу, работает она наоборот: не изнутри вовне, а извне внутрь. Разблокирует её встреча с тем, кем ты хочешь стать, — с видением своего будущего себя, с человеком на горизонте, в сторону которого хочется идти.
Любимый эксперимент Койла на эту тему он называет «эксперимент с днём рождения». Класс читает биографию математика: где тот родился, как развивался, а в конце биографии указана дата рождения. Половине учеников экспериментаторы подставили дату, совпадающую с их собственным днём рождения. После чего всем дали математический тест, и среди задач была нерешаемая. Те, чья дата совпала, работали над ней в три раза дольше. Вся разница — крошечное ощущение связи: этот математик как-то со мной связан. Внутри дёрнули гитарную струну, и это высвободило энергию.
Такие моменты Койл находит и в истории самих теплиц таланта: во многих случаях можно вернуться назад и увидеть, когда их зажгло. Для российского тенниса это выход Анны Курниковой в финал Уимблдона — девочки из того же «Спартака»; через пять лет из клуба пошли чемпионки. Для бейсбола на острове Кюрасао — момент, когда Эндрю Джонс выбил три хоумрана в Мировой серии 1996 года. С этого момента остров начал говорить: если он смог, почему не я? Логически такой рычаг необъясним, признаёт Койл, но он работает — потому что талант и есть процесс, в котором энергию направляют в глубокую практику.
Зажигание нельзя приказать, но вероятность его можно повышать инструментами. Койл приводит два примера:
- Pixar. Новый сотрудник в первый день приходит в зал, и руководитель студии произносит очень короткую речь: чем бы ты ни занимался раньше, теперь ты делаешь кино, и нам нужна твоя помощь, чтобы наши фильмы стали лучше. Конец речи. Дальше вся компания — бариста, инженеры, айтишники — собирается смотреть черновые версии фильмов и предлагать улучшения. Койл познакомился с человеком из IT, который придумал шутку на нашивках мальчика-скаута в фильме «Вверх», поднял руку — и это попало в кино.
- Кюрасао. Койл сам тренировал детскую бейсбольную команду и строил тренировку как один тренер на двенадцать игроков. На поле в Кюрасао игроков около сотни: их делят на группы, и младших учат старшие — ребята, которые ездили на Мировую серию Малой лиги и, возможно, идут в большие лиги. Ребёнок смотрит не на постороннего взрослого, а на более взрослую версию себя.
И то и другое Койл описывает как приглашение: вот твой будущий образ себя, вот дело, в котором ты можешь сыграть роль, — хочешь? Через индивидуалистскую оптику такое устройство выглядит как чья-то магия, но, по его словам, это воспроизводимый плейбук. Когда Disney купил Pixar, руководитель студии стал приезжать в анимационное подразделение раз в неделю, передвинул столы так, чтобы люди проходили мимо него, и завёл встречи-«траст», где вместе разбирают недостатки и то, что можно сделать лучше. Анимационное подразделение Disney, долго не выпускавшее хорошего фильма, развернулось.
Коротко
- Талант — не свойство человека, а продукт среды и связей; глядя только на фигуру, мы не видим сил, которые её создали.
- Глубокая практика — это работа на кромке умения: попытка, ощущение ошибки, новое вытягивание. Шесть таких минут у Клариссы дали больше, чем месяц обычных занятий.
- Ошибка — не приговор, а информация о том, куда тянуться следующим движением. Ориентир — примерно двадцать процентов промахов; нет промахов вовсе — нет учёбы.
- Сильные среды не создают комфорт, а подкручивают условия так, чтобы ошибка была видна сразу: нарезанные полоски нот, тесный футзал, медленный замах без мяча.
- Мотивация включается извне: от встречи с будущим собой, от ощущения связи и от приглашения сыграть реальную роль в общем деле.
Что из этого следует
Совет Койла хорошо ложится на любое ремесло, где есть обратная связь через материал, и плохо — туда, где её нет. Скейтборд бьёт по ощущениям сразу, алгебра в классе — нет; разница не в сложности, а в том, чувствуешь ли ты промах в момент промаха. Прежде чем искать, как развиваться быстрее, стоит проверить простую вещь: в своём деле ты вообще узнаёшь, что ошибся, и когда — сразу или через месяц.
Нам в этом интервью ближе всего мысль про «гарвард из курятной сетки». Мастерство складывается не там, где создали удобства, а там, где ежедневно работают руками над настоящими задачами и не стесняются учиться у соседа по мастерской. То же самое мы видели во флорентийском примере: сначала подготовка поверхности, потом пигменты, потом фрески — порядок, в котором скучная база идёт раньше интересного результата.
Из практического — правило двадцати процентов легко проверить на себе за неделю. Возьми любое умение, которым занимаешься регулярно, и посмотри, как часто у тебя не получается. Если всё выходит с первого раза, ты повторяешь уже построенное, а не строишь новое. Если не выходит почти ничего — задача слишком велика, её надо разрезать на полоски, как ноты в той музыкальной школе.
И одно предупреждение. Койл говорит о среде и о зажигании, но не обещает, что можно обойтись без времени: короткого пути в его картине мира нет, и это, пожалуй, самое честное место интервью. Приятная новость в том, что при таком взгляде каждое повторение становится не расходом, а шагом — если после каждого ты оказываешься немного дальше, чем был.
Этот же порядок мы держим у себя. Лекала и коллекции мы правим шаг за шагом: перед тем как делать новую коллекцию, мы заново пересмотрели каждый шов, каждую линию, каждую пуговицу — и останавливаться не собираемся. Профессионализм у нас растёт ровно так же, как у Клариссы с кларнетом: через новые и новые попытки, в каждой из которых видно, что именно вышло не так.
Источник: You can progress more in 6 minutes than you would in a month | Daniel Coyle